"Постепенная пропажа ошеломительного..."

'Постепенная пропажа ошеломительного...'

Вот в каком ощущении мы совпали сразу с несколькими сорокалетними ровесниками... Более-менее сознательными болельщиками мы стали годам к четырнадцати; 1986 год мы помним, как вчерашний день. Восторги взрослых после заваровского гола "Утрехту" (осень 85-го) или протасовских голов "Эйндховену" (тогда же) побуждали задуматься: какие-то голы и результаты воспринимаются старшими как должное, как ежемесячные аванс и зарплата, а какие-то — как нечто ошеломительное, как чудо.

Кажется, о 86-м футбольном годе мы помним всё. Эффектная пауза, которую (до верного) выдержал Вадим Евтушенко перед третьим голом в ворота "Атлетико" под занавес триумфального финала… У кого не екнуло в груди! Не забей он этот гол — все равно выиграли бы. Но, блин, счастье было бы неполным.

Помним заставку мексиканского чемпионата ("Мехико чемпейсейс"! — это как пароль для тогдашних четырнадцатилетних недорослей). Помним рассказы Котэ Махарадзе (по ходу матча, но нисколько не раздражало; почему бы это?) о том, какую вкусную клубнику выращивают в местности, где базируется наша сборная.

Помним рассуждения специалистов о том, что в высокогорном воздухе Мексики вырастает скорость мяча при дальних ударах. Помним подтверждение этих тезисов на практике: фантастический гол Раца в ворота французов, фаворитов группы, чемпионов Европы...

Об этих свойствах памяти, застрявшей в 86-м, замечательно написал поэт (теперь сорокалетний, разумеется) Андрей Пермяков:

А на Москве-реке немножко другие чайки.

Вон одна ухватила рыбёху и уходит винтом.

Так от немецких защитников уходил Бурручага

на стадионе Пуэбла в восемьдесят шестом.

А на Москве-реке чайки с серыми головами

смешные и наглые почти безо всяких мер.

Рыбаки поминают их матерными словами,

как после страшного матча Бельгия – СССР.

А количество встреч равно числу поражений.

Человек опускается на золотые доски.

Свет и вода переходят в степень смешения.

Рядом садится чайка по имени Лобановский.

И если закрыть глаза, то не было всех этих лет,

как раз потому, что все эти годы действительно были.

Ветер поправил звук, поставил правильный свет

и поднял одиннадцать столбиков чуть красноватой пыли.

Вот ведь и подробности "страшного матча" Бельгия – СССР стоят перед глазами. Хет-трик Беланова помнится до сих пор, во всех деталях. Шведский судья Эрик Фредрикссон (фамилию тогда переиначивали на все лады), простивший два офсайда бельгийским "красным дьяволам"…

Двадцать шесть лет минуло, а помнится. "Фартовая" сборная Украины образца 2006-го – чем бы таким она запомнилась? (Хотя и прошла на шаг дальше, и играла на двадцать лет позже...)

Возможно, в том 1986 году для кого-то из четырнадцатилетних подростков, всерьез задумавшихся о смерти (с кем не бывает в четырнадцатилетнем возрасте?), именно Фредрикссон стал ее олицетворением. Смерть – что-то внезапное, наглое, несправедливое, непоправимое; и обжалованию не подлежит, как действия беспардонного судьи; и переигровки быть не может… Казалось, что нет в жизни ничего страшнее свистка шведского подонка. Посмертная награда убитым надеждам – "Золотой мяч"-86, врученный Беланову как лучшему футболисту Европы.

И как футбольная Фортуна-86 далее все расставляла по местам, выравнивая табель о рангах, — мы (тогдашние четырнадцатилетние) тоже помним гораздо лучше, чем какую-либо недавнюю игру. На мексиканском чемпионате Франция заслуженно разделала Бельгию в матче за "бронзу". А в октябре 86-го, в европейском отборочном цикле, сборная Лобановского в гостях одолела французов 2:0. Что творили на поле "Парк де Пренс" Заваров, Беланов, Рац, что в счастливом захлёбе восклицал в комментаторской кабине Маслаченко, — всё свежо в памяти, никуда не выветрилось.

Через двадцать шесть лет "боления" что-то непременно должно произойти. Какой-то переход в новое качество. Либо с игрой той сборной (сборных), за которую болеешь, либо с тобой. Оно и произошло: через 26 лет после триумфа на "Парк де Пренс" – нас уравняла с собой сборная Молдовы, а затем помножила на ноль сборная Черногории. (В лондонском матче Фортуна все же еще возвращала нам июньский должок за Кашшаи. Но ни молдаване, ни черногорцы нам ничего не должны...)

Герой фильма Кирилла Серебренникова "Изображая жертву", следователь, сыгранный Виталием Хаевым, именно об убитых двадцати шести годах сокрушается в своем знаменитом монологе: "Так, болеть я начал с четырнадцати лет. Двадцать шесть лет… Двадцать шесть лет меня наё…т эта наша сборная по футболу! Нет, ну раньше еще ладно: были успехи, пробивались в финалы… Но сейчас… что ни чемпионат, то… какой-то. Четыре года ждешь! Четыре года! И что?! … В футбол… играть надо! А они визажистов с собой берут, стилистов, и в итоге там всё про…вают. Там надо думать, как гол забить, а он в дождь (в дождь!) свой промелированный лобок зачесывает. Чтоб он у него в дождь стоял! Он не тренера слушает в перерыве — он прическу восстанавливает!"

Сорокалетний следователь выводит свой монолог на футбольную тему по нехитрой ассоциативной цепочке. Сначала обращается к молодому убийце, который "пульнул" в голову бывшему однокласснику; потом переключается на подсчет убитого времени, пущенного в расход ради нескольких поколений футбольной сборной; а напоследок пеняет на глобальное, мягко говоря, надувательство (в фильме — все же иначе и точнее) "на всех ступенях общества".

В самом деле, ключевые слова для футбольного болельщика с двадцатишестилетним стажем — это, грубо говоря, "убийство" и, мягко говоря, "надувательство". В 86-м наших любимцев (киевских динамовцев вкупе с Алейниковым, Дасаевым, Родионовым) и нас, болельщиков, тупо и методично "убивал" шведский судья Фредрикссон. Сейчас футбольное "убийство" совершается не внешним врагом. Нет, наш футбол самоликвидировался, как обанкротившееся предприятие. Здесь — "убийство" и "надувательство" в одном флаконе.

У футбольного надувательства, обмана, воровства — две природы. В нашем случае это обманутые ожидания, украденные годы и нервы. Но есть и другое (увы, нас это никак не коснулось). Есть тот высокий обман, то воровство, о которых писал Александр Блок:

"Ежедневность, житейское, изо дня в день — подло.

Что такое искусство?

Это — вырывать, "грабить" у жизни, у житейского — чужое, ей не принадлежащее, ею "награбленное"..."

Марадона в документальном фильме Кустурицы говорит о том, как важно было в легендарном матче 86-го года забить гол рукой: "Это как будто я у англичанина кошелек украл". Именно так: ловкость рук и цыганское воровство — в отместку за геополитический вооруженный грабеж, учиненный Англией, за Мальвинские острова, отнятые у Аргентины. То есть Аргентина достойна была первого гола-шедевра. Англия заслуживала второго гола, забитого обманным путем. Искусство — на стороне Марадоны. Оно позволяет вырвать у подлой обыденщины — "ей не принадлежащее, ею "награбленное".

"В футболе есть вещи необъяснимые, так же как и в нашей любви к нему", – заметил один из лучших прозаиков ХХ века Юрий Трифонов в очерке "Признание в любви". Мне сложно объяснить, почему я не помню, в какой стране проходил чемпионат мира 2006 года и что там такого "чудесного" происходило у "фартовой" украинской сборной в матче со швейцарцами. Но странным, необъяснимым образом я помню все, что связано с поколением футболистов, игравших в 86-м. Будь то гостевые ничьи и домашние победы киевлян над шотландским "Селтиком" и московским "Динамо" под занавес труднейшего сезона-86; будь то гол Олега Кузнецова в ворота минчан в финале Кубка СССР или позорное судейство в матче "Спартак" — "Днепр" в 1987-м; будь то олимпийский финал сборной Бышовца с бразильцами в Сеуле-88: пенальти, заработанный Михайличенко, маслаченковское: "Ну, Савичев! Убегай, забивай, я тебя умоля-а-а-ю!"

Мне жаль тех болельщиков, которым сегодня четырнадцать. Им в удел досталось это… Может, оно и к лучшему для них? Никакого трагического мироощущения (сплошной фарс) в связи с футболом. Никаких лишних надежд и упований. И через двадцать шесть лет не придется чувствовать себя, мягко говоря, обделенными "на всех ступенях общества".

"Жизнь — постепенная пропажа ошеломительного", — писал любимый Трифонов в любимом рассказе "Кошки или зайцы?". Этот писатель отлично разбирался в футболе. О своей футбольной "болезни" автор периодически проговаривается в художественных рассказах. "– Вы спрашиваете, откуда я так хорошо знаю футбол? Да, я знаю его великолепно. Я могу назвать всех игроков "Барселоны", и "Атлетико" (Бильбао), и "Сарагоссы", и мадридского "Реала" за последние десять лет. Я знаю все подробности жизни ди Стефано" ("Испанская Одиссея"). "Ранней весной 1964 года, когда я еще болел неизжитой любовью к спорту, вел таблицы чемпионатов, знал на память лучших игроков "Флорентины" и "Манчестер Юнайтед", когда мне казалось, что о спорте можно писать так же всерьез, как, скажем, о гробнице Лоренцо Медичи во Флоренции…" ("Кошки или зайцы?").

Как-то, во время Евро-2012, в одной из наших футбольных передач (небось, в "Великом футболе") выступал некто Уткин. О том, что этот слабо побритый и дурно воспитанный тип считается "звездой" российской спортивной журналистики, я почти не догадывался. Но персонаж запомнился какими-то неадекватными пожеланиями "унизить польскую сборную". (Зачем унижать? В футбол ИГРАТЬ надо! Об этом знает даже следователь из фильма "Изображая жертву"…) Стал я "гуглить", что за птица такая этот Уткин… Наткнулся первым делом на какую-то интернет-конференцию, где к спортивному комментатору не по адресу обратились с вопросом об отношении к прозе Трифонова… Последовало самодовольное признание Уткина: не читал. А кто бы сомневался?..

У тех подростков, которые болели в 86-м и в 88-м, были Маслаченко, Махарадзе, Щербачев; были голы Протасова и Литовченко в ворота итальянцев в полуфинале чемпионата Европы… Нынешним в удел достались Уткины и… забыл кто. Наши матчи с Молдовой и Черногорией...

Может быть, утешительным призом для всех, кого… обделила игрой наша сборная, послужит фрагмент из "Признания в любви" Юрия Трифонова:

"Красота футбола вот в чем: в ясном голубом небе раннего лета, когда сочно и опьяняюще пахнет свежая зелень, и трава промыта недавним дождем, и скамейки еще не совсем просохли, и мы подстилаем газеты и садимся, и футболисты с белыми, еще не загорелыми ногами, в ярких футболках первые минуты поскальзываются на сырой траве, но потом все налаживается, игра идет ни шатко ни валко, по-весеннему, кто-то забивает случайный гол, и зрители шумят и аплодируют, взлетает вверх голубь, кто-то свистит, и вратарь в кепке с большим козырьком лениво разбегается, бьет по мячу, и гулкий кожаный стук разносится далеко и четко.

И в сером дождливом небе тоже есть красота, когда мы сидим, накрывшись втроем одним плащом, и мокрые зонты отливают свинцово, и так же свинцово блестят лужи на поле, и футболисты грязны с головы до ног, и вид у них отчаянный и ожесточенный, и, когда они выходят во втором тайме, на них те же грязные, мокрые насквозь футболки, потому что у них не было времени переодеваться – весь перерыв они спорили и винили друг друга и не было охоты.

И в июльском палящем жарком небе тоже есть красота, когда солнце сверкнет на трубах оркестра, и звуки гимна, рваные от ветра, разносятся над стадионом, и тысячи людей встают одновременно, и сердце сжимается от радостного нетерпения..."