"Мы живем внутри документального ужаса". Елена Узлюк, один из самых узнаваемых голосов кино, – о дубляже, войне и закулисье громкого секс-скандала
Елена Узлюк – заслуженная артистка Украины, актриса столичного Молодого театра, известна также яркими ролями в кино ("Припутни", "Уроки толерантности", "Ограниченно годные", "Первые дни"). Она одна из самых узнаваемых голосов страны: озвучивает таких известных актрис, как Мелисса Маккарти, Хелена Бонэм Картер, Пенелопа Крус, Сандра Буллок, Сальма Хайек, Дженнифер Энистон, Джулия Робертс, Кейт Уинслет и других.
OBOZ.UA встретился с актрисой на премьерном показе фильма "Испытательный срок" (в широком прокате – с 8 января), где Елена Узлюк исполнила одну из ролей. В интервью она рассказала о работе над украинским дубляжем культового фильма "Один дома", поделилась секретами работы с легендарными голосами и объяснила, почему во время большой войны отказывается от многих кинопредложений. А еще впервые откровенно рассказала о том, что на самом деле происходило за кулисами Молодого театра, глава которого, режиссер Андрей Билоус, недавно получил подозрение в сексуальном насилии.
– Елена, хочется начать с новогоднего – фильма "Один дома". В этой картине вы озвучили фактически весь женский и детский мир истории, а также главного героя – Кевина. Как сегодня вспоминаете тот опыт? Что для вас было самым сложным или, наоборот, самым радостным в процессе? И какая картинка или эмоция первыми всплывают в памяти, когда кто-то произносит "фильм "Один дома"?
– Интересно, что при всем количестве работ, которые у меня есть, которые по сложности превзошли тот опыт, журналисты все равно возвращаются к этому фильму (улыбается). И со временем я поняла почему. Просто выросло поколение молодых людей, которые в детстве сидели под елками именно в тот момент, когда этот фильм появился в украинской озвучке. Они выросли – и теперь, видимо, интуитивно возвращаются к своим первым, теплым эмоциям. Потому что "Один дома" действительно любят, его смотрят до сих пор, он стал символом Нового года и Рождества. В театре молодежь наша порой говорит: "Так интересно: когда слышим вас на репетициях, такое ощущение, будто сидим под елкой, завернутые в одеяло, с чашкой чая и за окном – Новый год".
За столько лет работы я почувствовала, что голос – это вообще отдельная материя, самостоятельный организм. Им можно превратить человека в маргинала, а можно – в королеву. Если же вернуться к фильму "Один дома", то это был обычный рабочий проект телеканала "1+1". Хочу отдельно отметить: "плюсы" с самого начала очень мощно заявили о себе в дубляже – с сильной редактурой, режиссурой, кастингом голосов, которые буквально отбирали поштучно. Даже существовало, как по мне, несправедливое мнение, будто дубляжники – это мафиозная среда, куда невозможно попасть. На самом деле все было сложно не из-за закрытости, а из-за жесткого, но честного отбора. Попасть было действительно трудно. И мне по-настоящему повезло оказаться в этой системе в 1994 году. Я считаю, вмешалась судьба, потому что понятия не имела, что на много лет это станет для меня и любовью, и заработком, и развитием.
Над фильмом "Один дома" мы работали вместе с коллегой Александром Завальским. Из фильма очень четко помню сцену в огромном игрушечном магазине – кассовые аппараты, витрины, все сияет и переливается. Тогда это произвело на меня такое сильное впечатление, что подумала: когда-то обязательно поеду на Рождество в страну, где так ярко празднуют – с фонариками, ослепительными витринами. Зайду в магазин и буду иметь достаточно денег, чтобы купить все, что захочу. Но есть еще одна особенная сцена. Это финал – встреча Кевина с мамой. Помню, как тяжело было ее озвучивать. Она настолько эмоционально захватила, что мы вынуждены были останавливать работу. Режиссер в шутку говорил: "Так, друзья, давайте сделаем паузу, подождем, пока Леночка поплачет, а потом продолжим". И каждый раз, когда вижу эту сцену по телевизору, происходит то же самое: просто плыву.
– А если говорить о заработках: это были хорошие деньги?
– Начиная с 1994 года я на озвучках чуть ли не каждый день. Как-то подсчитала: в конце 90-х одновременно работала на девятнадцати студиях. В совершенно разных форматах – музыкальные программы, научные, мультфильмы, рекламы. Предложений было много.
А ведь это были тяжелые 90-е. В театре моя зарплата, кажется, была около десяти долларов. Мы с мамой жили вдвоем. И когда начала нормально зарабатывать, у меня появилось ощущение воздуха. Могла позволить себе покупать красивые вещи, помогать маме – сделала ремонт в квартире, купила классную технику. Помню, как приобрела телевизор Sharp с видеомагнитофоном – тогда это было что-то невероятное. Потом появилась первая микроволновая печь, электрочайники. Сейчас об этом смешно говорить – а тогда это было настоящее богатство. И в какой-то момент поймала себя на мысли: а что дальше, для чего мне эти деньги? Всегда мечтала путешествовать. Где-то в 1996 году купила первое путешествие – в Лондон. В следующем году поехала в Турцию. И вот это все мне давало возможность быть свободной, развиваться, раскрываться, видеть.
– Среди актрис, которых вы дублируете, есть ли те, к кому испытываете особую симпатию? Интересуетесь тем, какими они являются вне съемочной площадки – в жизни, в интервью, в собственных историях? Насколько это для вас важно?
– Для меня это очень важно. Прежде всего – из человеческого и женского интереса. Мне интересно понимать не только персонажа, но и саму актрису, ее природу, путь. Например, когда в кино появилась Мелисса Маккарти, меня утвердили ее официальным голосом в Украине. Вначале она работала в ярко-комедийной краске, даже немного асексуальной. Но из фильма в фильм – а я дублирую ее уже много лет – наблюдала, как меняется: появляется другая женственность, мягкость, позволяет себе быть девочкой. Это очень интересно. Мои дочери смотрели некоторые из ее фильмов и как-то сказали: "Мам, это так странно – кажется, что ты на нее уже похожа". И я понимаю, почему возникло это ощущение. Потому что мне очень близка ее актерская природа. С одной стороны, ее непросто озвучивать: она делает абсолютно нелогичные паузы, непредсказуема, ломает ритм. Но с другой – ее комедийная природа, чувство юмора, внутренняя свобода мне близки. И поэтому с ней легко.
Мне еще очень близка Хелена Бонэм Картер. Она мне очень понятна. Первая моя работа с ней была в "Алисе в Стране чудес". Мы тогда работали над дубляжем долго и очень придирчиво: студия, иностранные представители, постоянный контроль каждой интонации. Остап Ступка, который озвучивал Шляпника, ворчал: "Да вы что, издеваетесь? Я всего десять фраз за час записал!" Но они действительно вылизывали все до идеала. И результат, скажу вам, того стоил – дубляж получился блестящий. Хелена мне невероятно импонирует. Во-первых, как сверхмощная актриса. Во-вторых, в ней столько нюансов, полутонов, внутренних переливов. Когда ее дублирую, у меня такое ощущение, будто впитываю эту женственность, как будто она передается мне через голос, через дыхание.
И еще – Вера Фармига. Как-то я дублировала ее в фильме с Лиамом Нисоном и просто плавилась. Думаю: "Боже, какая же она женственная!" Это кайф – работать с таким материалом, с такой энергией. Когда меня утвердили на фильм "Испытательный срок", режиссер Ирина Громозда сказала: "Это должна быть крутая женщина – современная, красивая, богатая, свободная". И я думаю: "Да, чтобы настроиться, надо посмотреть какое-то кинцо с Верой Фармигой или Хеленой Бонэм Картер". Потому что там – такой мед, такая сильная женская энергия.
– А почему таких женщин так мало в украинском кино?
– Во время работы над фильмом мы как раз обсуждали это с Ирой Громоздой. Надо безжалостно ломать эти парадигмы, потому что у нас процветает эйджизм. Система, некоторые мужчины, которые считают, что в 50 лет женщина уже должна умереть. За границей я никогда не чувствовала ничего подобного. Там относятся так, будто тебе минус 10 лет. Хочешь поднять самооценку – поезжай за границу, честно.
В "Испытательном сроке" я получила шанс быть женщиной своего возраста, красивой, элегантно одетой, умной. У нас в кинематографе хорошо раскрыты характеры молодых героинь, а со старшими – проблема. В сценариях они либо несчастные, либо какие-то непутевые. Но в реальной жизни много женщин, которые успешны, хорошо зарабатывают, стильно одеваются. Почему бы не дать им возможность почувствовать себя видимыми в социуме и подчеркнуть их ценность?
– В Молодой театр вы пришли сразу после окончания театрального. Столько лет на одной сцене – никогда не возникало желания попробовать что-то другое?
– Честно говоря, у меня никогда не было желания менять сцену. А еще важно то, что у меня всегда была работа вне театра. Не чувствовала себя зажатой, мне не хватало воздуха. Когда стала более уверенной в своих силах, около 30 лет, поняла, что театр – это прекрасно, я его ценю, но бывают люди, которые "умру в театре, и больше ничего не надо". И это создает зависимость: человек становится рабом, боится высказать мнение, соглашается на любые роли. Я не хотела такой зависимости... Был один момент в 90-х, когда старшие актеры что-то там делили, подписывали, я отказалась принимать в этом участие. И написала заявление на увольнение. Подошла к тогдашнему руководителю: "Подпишите, пожалуйста, я не могу так работать". Он порвал заявление: "Те, кто создает этот беспорядок, пусть и увольняются. А ты иди работай". И на этом закончились мои побеги из театра (улыбается).
– Вы играете в одной из самых громких премьер в Молодом театре – спектакле "Кабаре", который сделала известный хореограф Елена Коляденко. Как работалось над этим проектом?
– Встреча с Леной Коляденко для меня без преувеличения праздник. Когда появилась возможность принять участие в "Кабаре", тогдашний руководитель театра Андрей Билоус собрал нас, взрослых актеров, и рассказал о кастинге. Некоторые отказались. А я подумала: "Почему бы и нет?" Материал очень сложный, пришлось тщательно готовиться. Было очень волнительно, но в конце концов меня утвердили на роль. Быть частью этой команды – большая радость и ответственность. В коллективе Коляденко нет случайных людей – там невероятная селекция. Она ценит порядочность, работоспособность, человечность.
Коллектив работает как швейцарские часы. Вот, например, какие-то музыкальные стыки в нашем спектакле, Лена говорит: "Лена, ты вышла несколько раз на полсекунды позже. Значит, это уже система, мы ее сейчас будем исправлять". При этом работает так, что не унижает, не обесценивает – просто корректирует. И ты не чувствуешь ни страха, ни неполноценности. Это принципиальная разница. Потому что очень часто в театре режиссеры могут вести себя совершенно иначе – замечания звучат через призму давления и унижения. Для меня "Кабаре" – это настоящий кайф. И из-за материала, и из-за людей, которые рядом.
– Не могу не спросить о громком скандале вокруг Андрея Билоуса, которого обвиняют в харассменте и сексуальном насилии. Известно, что вы стали одной из немногих актрис старшего поколения, которые во время собрания коллектива открыто выразили протест против действий режиссера.
– Откровенно говоря, я была единственной, кто тогда встал в знак протеста вместе с молодыми актерами. Остальные коллеги выбрали или нейтральную позицию, или откровенно агрессивную. И это было больно – прежде всего для молодежи. А для меня – просто невыносимо, потому что я смотрела на эту ситуацию как мама. У меня никогда не было личных конфликтов с Андреем Билоусом. Наши отношения были всегда равными, рабочими. В его спектаклях не участвовала, кроме двух последних. Бесспорно, Билоус – яркий режиссер. Его спектакли визуально эффектные, красивые. Но меня всегда смущала их внутренняя, духовная составляющая. Со многими вещами была принципиально не согласна. Когда же попала на его репетиции, сомнения усилились. Я увидела, как он общается с актерами. И это как раз о тех моментах унижения, которые, к сожалению, в театре часто пытаются оправдать творческим процессом.
А еще у него была своеобразная фишка – обязательно кого-то раздеть на сцене. Помню момент: сижу в гримерке, забегает молодая девочка, плачет. Спрашиваю: "Что случилось?" Говорит: "Режиссер настаивает, что в этой сцене нужно раздеваться". Спрашиваю: "Ты этого хочешь?" Она: "Конечно, нет". Тогда я говорю: "Почему же ты соглашаешься?" Она: "А как? Он меня взял в театр – теперь выгонит". Вот так и работала та система. Он воспитывал студенток в убеждении, что обнажение – это часть профессии, а если отказываешься – значит, непрофессиональная. Эту идею буквально вкладывал им в головы. И есть разница, кто это слышит. Девушка из большого города, где больше уверенности. Или ребенок из маленького городка, 17 лет, который только что поступил в театральный институт. Для него художественный руководитель – это абсолютный авторитет, почти царь и Бог. И когда такой человек говорит: "Так надо, это часть профессии", – у него просто нет внутренних инструментов, чтобы противостоять.
Много работаю с молодыми актерами, мы дружим, думаю, они мне доверяют, ценю это. Как-то спросила у одной из девушек: "Ты говорила об этом маме?" Она: "Лена, мои родители много лет мечтали, чтобы я поступила в театральный институт. Что изменится, если начну это рассказывать маме? Она, во-первых, ничем не сможет помочь. А во-вторых – просто перестанет спать по ночам. Я решала все сама, как смогла". И я слышала такие истории не впервые. Еще много лет назад – от девушек, которые сегодня уже постарше. Когда они впервые мне рассказывали, даже не поверила: вы серьезно? Мне рассказывали о личных сообщениях и других неприемлемых вещах. А потом начали говорить уже младшие. И тогда я четко поняла: рано или поздно это взорвется. И до сих пор не могу понять – как он не боялся, зная, что об этом говорят столько студентов?
– Были ли в вашей карьере моменты, когда режиссер или другая влиятельная фигура переходили границы профессионального?
– Конечно, были. И не единичные случаи. Но у меня никогда в голове не возникало мысли идти на компромисс с собой. Мне всегда было проще отказаться от предложений, чем соглашаться. Бывало, что режиссер "наезжал", понимал, что ничего не получится, а потом все равно давал мне работу. И со временем между нами даже оставались нормальные, товарищеские отношения. Даже кто-то шутил: "Ну, эта зараза, не захотела!"
– В одном из интервью вы говорили, что во время полномасштабной войны отказались от многих ролей. В чем причина этого?
– Некоторое время я работала с известным кастинг-директором Аллой Самойленко – она была моим агентом. Алла очень тонкая, чувствительная и сильная в своей профессии. Мы с ней очень нежно сошлись. Она много советовала, пересылалала сценарии со словами: "Обрати внимание". Иногда говорила: "Лена, здесь не про деньги, но это хорошая история". Я ей безгранично доверяла. У нее было еще около десяти актеров, каждого из которых она чувствовала по-своему. Со временем она перестала этим заниматься, и я подумала: в общем меня знают, могу двигаться самостоятельно. Я ни к кому не обращалась – если честно, не чувствую в этом необходимости.
Еще тогда, когда мы с Аллой были вместе, много говорили о границах. Я говорила: "Аллуся, смотри, вот это и это – в таком сниматься не буду". Когда только приходил материал, уже на этапе чтения понимала: нет. Точно знаю, что есть вещи, которые играть не хочу и не буду. С началом большой войны эти внутренние фильтры только усилились. Мы все живем внутри документальной реальности ужаса. И я много думала: имеют ли актеры и актрисы право касаться этого в игровом кино, воспроизводить чье-то горе? Поэтому первая и главная причина моих отказов – деликатное отношение к темам войны.
Но в то же время есть вещи, на которые я соглашаюсь, опять же интуитивно. Например, спектакль "Круассаны с миндалем", который мы играем в Театре "Сузирья". У меня там есть монолог матери, и, честно говоря, именно из-за него и согласилась участвовать в спектакле. Я очень люблю эту работу, потому что точно понимаю, о чем она и зачем. От чего еще отказываюсь? Знаете, многое из того, что сейчас массово производится, особенно некоторые сериалы, – это просто стыд. Я искренне думала, что с войной люди станут более селективными, что появится планка, которая поднимет всех на другой уровень. Но кое-где стало, наоборот, еще хуже.
– В прекрасном фильме "Припутни", где вы сыграли одну из главных ролей, ваша Людка – женщина уставшая, резкая, будто огрубевшая от жизни. Насколько это вы сами? И каким вы вспоминаете своего партнера по картине – актера Якова Ткаченко, которого мы потеряли на войне?
– "Припутни" снял Аркадий Непиталюк. Мы с ним когда-то вместе учились, а потом много лет не виделись. И вот – снова пересеклись: Алла Самойленко делала кастинг на этот фильм. Я сразу поняла, что могу эту историю сделать. Мне была понятна природа этой женщины. Поэтому сомнений не возникало. Меня утвердили, и мы начали думать над образом. Внешне хотелось найти что-то очень точное. Прежде всего – брови. Черные, яркие, как наши мамы делали. А потом сказала Аркадию: "Давайте сделаем мне золотой зуб". Специально заказали мастера: я ездила, снимала слепок, в мастерской сделали коронку. А после съемок мне ее еще и подарили.
И вот началась работа. Якова Ткаченко – Яшу – впервые увидела именно там. И я в него просто влюбилась. Меня также невероятно поразила Нина Набока. Я тогда подумала: "Боже, как с такой актрисой играть и не потеряться на ее фоне?" А Яша... Он сразу показался мне человеком и актером большого масштаба. Вот просто – масштаб. Мы ездили в экспедицию, после съемок вместе общались, ужинали, много говорили. Очень сдружились. Там была очень теплая, живая атмосфера. Я помню, как смотрела на Яшу – с каким-то прямо детским восторгом. И потом, уже после, когда говорила о "Припутни" в интервью, всегда держала его в голове. Его походку, как он немного хромал, его присутствие. Для меня он навсегда остался частью этой истории. Когда узнала, что он погиб, как раз ехала к Аркадию на съемки сериала "Ограниченно годные". И уже по дороге, и потом на площадке мы работали как-то как будто парализованные. Было ощущение, что мир замер. Яша был человеком, в котором столько энергии, столько силы. Яша навсегда в моей душе.
– Елена, мы почти ничего не знаем о вашей личной жизни. Вычислила, что младшую дочь Ксению вы родили почти в 40, старшую – после 30.
– Для меня это вообще прекрасная тема – детская. Всегда чувствовала, что недорожала, мне бы хотелось еще детей... пожалуй, пятерых. Собственно, я вышла замуж довольно поздно по нашим меркам: мне было 32 года. Помню, когда приняла предложение и мы подали заявление, подумала: "Что это я делаю?"(смеется). Потом успокоилась: "Это нервы-нервы, все хорошо. Рядом с тобой прекрасный мужчина. Тебе 32, пора". В 33 родилась Маша, потом появилась на свет Ксюша – все было очень естественно. Для меня никогда не возникал вопрос: поздно или рано. Я бы еще рожала и рожала.
– Недавно вы объединились с другими известными актрисами – Олесей Жураковской, Риммой Зюбиной, Виталиной Библив и Инной Мирошниченко – в совместном театральном проекте "Апельсиновый пунш". О чем этот спектакль и с каким внутренним запросом вы выходите к зрителю?
– Это история того самого антиэйджизма, о котором мы уже сегодня говорили. Она о женщинах 50+ – об их перспективах, силе и жизненной энергии. Премьера уже в начале февраля в столичном Театре имени Франко. В центре сюжета три женщины, которые были близки в 90-х: они дружили, учились вместе, а дальше – каждая пошла своей дорогой. И все они реализованы, каждая по-своему.
Для нас важно подсветить жизнь женщин этого возраста, показать, что она полна силы, эмоций и красоты. В постановке будут звучать песни Ирины Билык – те самые, которые мы пели на фестивалях, которые были частью нашего поколения. Дай Бог, чтобы все получилось.
Также читайте на OBOZ.UA интервью с народной артисткой Украины Людмилой Смородиной – о поездке со Ступкой в Москву, соседстве с Зеленским и Пугачевой в Киеве.
Только проверенная информация у нас в Telegram-канале OBOZ.UA и Viber. Не ведитесь на фейки!